• Стылая земля
  • Николай Щербина

Всё началось отсюда. Конечно, территорий, впоследствии названных Зонами отчуждения, много, и наша не была первой или самой большой, но для нас всё началось именно отсюда. Тогда никто не придавал ничему значения. Проезжали мимо, проносились, пролетали, не замечая. Но стылая земля всегда берёт своё, и вот я иду по её рубцам, отдавая должное каждому шагу.

Из-под скудного снега топорщится старая жухлая трава. Всё ещё сохранившая зеленоватые оттенки. Смотрю на неё, и задаюсь мыслью – сколько она уже такая? Как давно пришли эти холода, и было ли когда-то иначе – так, чтобы тепло, чтобы светило солнце? И ещё один вопрос подобно головной боли напоминал о себе, несмотря на всё моё сопротивление - сколько ещё траве быть такой? Отмахиваюсь от него, потому что не хочу ни отвечать на него честно, ни врать.

Сегодня надо сходить на противоположную сторону Зоны отчуждения – проверить, убедиться, что на подстанции ничто… словом, без перемен. Так уж сложилось, что обойти Зону нельзя, только пройти через неё от одного края до другого, и, если на подстанции всё без перемен, то обратно. Наверно, так должно быть, дабы помнили.

Вышел пораньше, чтобы обернуться до темноты, а спешить там нельзя. С утра подморозило, ветер яростно бросался редким снегом, словно в бессильном негодовании, что не смог разогнать дымку. И чтобы разглядеть сквозь неё хоть что-то, небо придвинулось ещё ниже. Там, где начинается единственный путь через Зону, присыпанный за ночь тонкий белёсый покров не тронут, ни единого следа – конечно, кому туда ходить? Так до сих пор я и не определился, хочу ли по возвращении снова увидеть только свои следы.

На границе нашей Зоны нет кордонов, знаков или ограждений – забредёшь, и сам не заметишь. А ведь идти там можно единственным путём, по узкой тропе между Сциллой и Харибдой. Справа территория, где и пяти шагов живым не пройдёшь, - от неё меня отделяет лишь металлический отбойник, хрупкая иллюзия надёжной защиты; слева обрыв, с каждым метром становящийся всё глубже, и там, на его дне… хм, скажу лишь, что оттуда уже не выбраться.

Но вначале путь лёгкий – тропа широкая, скоса нет, подъём тоже пологий. Иду бодро, смотрю по сторонам и всякий раз пытаюсь вспомнить, каким всё было до холодов, до «чёрной ямы», подстанции? Иногда получается, но всё чаще подступают сомнения – воспоминания это или только моя фантазия?

Вдалеке вдруг послышался странный шум – как будто бы заработал, заухал завод, вздохнул своими почерневшими астматическими лёгкими. Я замер, вслушиваясь, но потом тряхнул головой – это ведь невозможно, после стольких-то лет…

Прошёл ещё метров тридцать. Теперь надо быть осторожнее - за осыпающимся бетонным забором начинаются гаражи – настоящий лабиринт безликих металлических коробок. И я не возьмусь утверждать, что в них гниют только старые Жигули, массивные БМВ и прочие машины. Верхушка забора сломана и осыпана наружу, боюсь позволить себе надежду, что осыпалась она сама по себе.

Вдалеке над городом гаражей возвышаются многоместные гробы высоких панельных домов. Интересно, что видели те, кто жил там, когда всё началось? Заметили ли они начало всего этого? А если заметили, то поняли ли? Каждый раз задаю себе всё те же вопросы, но, сколько ни хожу здесь, а ни на один ответ больше не стало.

В мёрзлую землю накрепко вбита палка с обрывком красной тряпки, уже почти бесцветной от грязи. Возле неё я остановился, осторожно подступил на шаг к обрыву и посмотрел в низину, полную того, что досталось нам по делам нашим. Сегодня всё запорошило снегом, присыпал он и грязную канаву, и что-то чёрное, вытекающее из трубы под насыпью. Это и есть та самая «чёрная яма». Надеюсь никогда не узнать, что это на самом деле, но каждый раз хотя бы на глаз примечаю, не разрастается ли она.

У самого отбойника, делавшего поворот и пересекавшего тропу, я ненадолго остановился. Надо было унять волнение – впереди открытая местность и мост. Голые деревья с кривыми ветками, словно сведёнными судорогой, вот-вот расступятся, и Зона отчуждения предстанет во всей своей стылой бесконечности. Сердце начало биться чаще, и хотя я отлично знал, что увижу за ними, всё равно волновался. Надо идти, впереди ещё долгий путь, а успеть нужно до захода солнца.

Вот и первая линия – небольшой открытый участок, где поворот, исчезающий за деревьями, не отгорожен, а главное - где нет тропы. Пока я не начал ходить в Зону, для меня эти слова тоже ничего не значили. Но теперь каждый раз мне приходится собираться с духом и силами для рывка через эти десять метров.

Я осмотрелся по сторонам – тихо. Одним прыжком перемахнул через ограду и со всех ног побежал вперёд, ко второму отбойнику. В какой-то момент мне показалось, что слева, там, где асфальтовая пустошь сползает за деревья, что-то шевельнулось. Не совладав с собой, я повернулся (вертеть головой мешала тёплая одежда) и чуть не упал, запутавшись в ремне мотнувшейся сумки. На этот раз судьба простила дурака – движение померещилось, всё те же неподвижные замёрзшие стволы деревьев. Последний рывок, и опасное место осталось позади.

Я упёрся руками в колени, стараясь отдышаться. Теперь можно перевести дух, дальше начинается мост. Ветки последних деревьев становились всё реже и реже. Сквозь них всё сильнее сочилось густое небо. А ниже вдали мелькали неясные, размытые духи Зоны. Это ещё одна загадка – когда деревья окончательно расступятся, станет ясно, что там ничего нет и всё неподвижно.

Наконец, я ступил на мост. Мосты всегда имели для человека огромное значение, вызывали подсознательную любовь и восхищение. Это не просто конструкция, соединяющая два края, и позволяющая перейти непреодолимую иначе преграду. Куда важнее, что мост соединяет то, что было на одном берегу и то, что будет на другом, он связывает «до», и «после», и любим мы их потому, что по их спинам можем вернуться в это самое «до». Разрушьте мост, и всё хорошее, что было на покинутом берегу, навсегда станет прошлым.

Помню, когда я первый раз оказался здесь, открывшаяся картина полностью захватила меня, подчинила мою волю. Я простоял до самых сумерек и едва успел вернуться, дальше идти было нельзя. Только тут понимаешь, что такое на самом деле эта Зона отчуждения. Зона – это стылая пустыня, серая и бескрайняя, потому что утопает в непроглядном тумане. Она неподвижна, безмолвна, одноцветна… и она ждёт. Зона – это уродливые бетонные постройки по обе стороны широкой дороги. Мы, глупые, прятались в них и считали храмами своего господства. Зона – это мёртвые деревья и виднеющиеся за ними углы и мачты подстанции. Зона – это тишина, холод и пустота.

И всё же я чувствую, что моё появление на мосту не осталось незамеченным. Словно скелеты погибших великанов, служивших нам, слабым человекам, высятся опоры высоковольтных линий электропередач. Они навеки остались держать на себе серое и такое низкое небо. Так мне казалось, так нам хотелось. Но с каждым новым походом они, ощерившиеся ржавыми болтами, всё больше напоминают надзирателей, поставленных нами следить за тем, чтобы мы же сами сполна получили причитающееся.

Под их бдительным надзором я шёл быстро, с опережением графика. Обычно стараюсь не смотреть отсюда вниз, это затягивает, но в этот раз позволил себе эту слабость. Под мостом застыла асфальтовая река, много десятилетий назад сковавшая огромный город. Искривлённым позвоночником она постепенно уходила вправо и терялась в смоге. Вдалеке проступают очертания большого здания-призрака и следующий дозор бездушных надзирателей-великанов. Стою и смотрю на них, не любуюсь, нет… но есть в них что-то неправильно притягательное. Наверно, постыдно наслаждаться своей слабостью и беспомощностью перед стылым миром, но они оправдывают готовность принять то, что есть, отдаться на милость победившей силе, и тогда становится так легко.

Лишь огромным усилием воли я оторвал взгляд от раскинувшейся внизу картины, вдруг обретшей для меня какую-то извращённую прелесть, и скинул с себя это наваждение. И сразу же мной овладела тревога, такая, что бывает, когда приходишь в себя в незнакомом месте: сколько я так простоял? Время не определить - солнца ведь не бывает. Сколько до наступления темноты? Надо идти, быстрее!

Вот и вторая линия особо опасной местности, подобной той, что я пересекал бегом и где чуть не упал. Прощёная Зоной ошибка убедила меня в том, что судьба сегодня ко мне благосклонна, поэтому препятствие я преодолел без подготовки и, пожалуй, излишне решительно. Нет, конечно, я огляделся по сторонам, но всё же слишком уж это было безрассудно. Больше нельзя так испытывать удачу.

Так я подошёл к не самому, может, опасному месту своего пути, но точно самому трудному. И тут меня охватило отчаяние: дальше не пройти. Тропа и так здесь слишком круто заваливается вбок, а теперь, присыпанная мокрым снегом, она наверняка отправит меня под откос. К тому же придётся обходить толстый столб. Шальную мысль о том, чтобы обогнуть его с другой стороны, по отбойнику, я быстро отмёл. Даже залезать на эту ограду было не просто опасно, а совершенно бессмысленно – смерть через три-четыре секунды.

И всё же я решил идти. Подстанция была уже совсем близко, и во что бы то ни стало нужно убедиться, что там всё по-прежнему. Ступая с предельной осторожностью, я медленно спустился чуть ниже основной тропы. Конечно, ближе к обрыву, но там есть более пологое и широкое место. Шаг за шагом, следя за тем, сильно ли осыпаются камни и снег, я медленно миновал этот участок и вернулся на тропу. Всё, теперь уже цель близка.

Ну вот и она, подстанция. Не знаю, так ли это на самом деле, но мне она представляется сердцем всей Зоны отчуждения – настолько здесь жутко. За бетонным забором, коронованным колючей проволокой, громоздятся блоки трансформаторов. В дальнем корпусе с огромными, местами побитыми окнами, должно быть, размещались генераторы или какие-то другие могучие машины. Раньше их гул был слышен далеко отсюда, но теперь и тут царит мёртвая тишина. В ближнем строении размещался персонал. Что там произошло неизвестно. Вот только, увеличив снимок, я однажды заметил, что входная дверь на третьем этаже, куда ведёт наружная металлическая лестница, намертво заварена. Других способов туда проникнуть нет – таковы меры предосторожности на объекте. Значит, кто-то забаррикадировался там… или кого-то там замуровали.

Загадка подстанции давно занимает меня, но сейчас не время думать об этом. Я разложил штатив, укрепил его в отмеченном месте, откуда всегда делаю снимки, и приладил фотоаппарат. Прильнул к окошку искателя, замерил и нажал на кнопку. Фотоаппарат щёлкнул оглушительно громко. Поворот - ещё снимок. Приблизить – и ещё.

Вдруг на третьем, замурованном, этаже мелькнул свет! Мелькнул и вроде сместился вбок, но так быстро, что я даже не успел испугаться. Замерев и почти не дыша, я вперил взгляд во втрое справа окно. Минута, вторая… но нет – всё темно и неподвижно. Опять померещилось.

Нет. Только потому я сделал уже столько снимков с противоположного конца Зоны и всякий раз возвращался назад, что никогда не верю, будто что-то померещилось. Здесь, если что-то мерещится, надо сею же секунду уносить ноги! Но и спешить нельзя – главное, что требует Зона от нас, это почтение к ней. Сейчас она дала понять мне, что визит окончен, но просто развернуться к ней спиной и побежать было бы неучтиво.

Аккуратными движениями я собрал и упаковал фотоаппарат со штативом. Мучительно хотелось задержаться и ещё минутку посмотреть на бесконечный покой подстанции, но я не посмел – она была против. Размеренным шагом я двинулся в обратный путь.

Обратная дорога всегда кажется мне какой-то тягостной. Раньше я считал, что это сказывается усталость. Но со временем всё яснее становилось понимание, что я просто не хочу покидать Зону отчуждения. Здесь я ощущаю себя как-то по-особенному. Вокруг только голые скорченные деревья, остовы великанов-надзирателей, да жуткие бетонные постройки, хорошо напоминающие, кто чего стоит. Но ведь что-то заставляет меня приходить сюда снова и снова. Моя священная миссия фотографировать подстанцию? Уже давно пора признаться самому себе, что нет. Пусть и увижу я на этих снимках изменения, но можно ли что-то с этим сделать? Да и нужно ли? Кому я это покажу?

А Зона - может быть, она тоже хочет, чтобы я приходил? Может, это именно её воле я следую с потаённой радостью? Я чувствую, что она говорит со мной. Только мне она, неизбывная в своём постоянстве, может открыть гнетущие её тайны. Не потому что я какой-нибудь особенный, но потому что вижу и люблю её. А любя, понимаю, как она тяготится собой. Да, наверно, я прихожу сюда для того, чтобы стало легче ей. И уходить мне грустно потому, что она останется в одиночестве.

Вот и мост остался позади. Я остановился, посмотрел назад, на едва видневшийся блок подстанции с замурованным третьим этажом, затем на панельные дома по эту сторону моста, и вдруг меня охватили злость и отчаяние. Не вытерпел и спросил у чёрных окон, но тихо, боясь собственного голоса: «Вы понимали, что происходит? Я вас спрашиваю! А если понимали, то сделали ли тогда что-нибудь? Или просто смотрели?.. Да ничего вы тогда не понимали! Ведь только со временем приходит понимание, что Зона отчуждения – это мы».

Я упал коленями на стылую землю, поклонился ей. Поклонился Зоне за то, что приняла меня, отпустила с миром и за то, что покидаю её. И обещаю вернуться, потому что не могу без неё. Но и у меня есть свои тайны, даже от неё. Я прихожу сюда, чтобы снова почувствовать наше поражение, упиться им и ощутить, что сопротивление бессмысленно настолько, что никто не осудит за слабость. И тогда становится спокойно – больше не погибнет ничего из того, что ты любишь. Больше нет страха.

И вот я уже не хочу никуда уходить. Желание остаться здесь, в этом сладостном покое необоримо. Я встаю, медленно делаю шаг, другой, дальше – быстрее. Скоро мост, хвала ему! - он позволяет отказаться от «после», и вернуться в «до». Теперь это «до» для меня там, на подстанции, на третьем замурованном этаже.

Касание! От неожиданности я отпрянул, едва не сорвавшись вниз. Широко раскрытыми глазами я уставился на судорожно подёргивающуюся ветку чахлой берёзки, такой грязной, что её воспетая когда-то поэтами белизна проглядывала лишь редкими мутными пятнами. На рукаве остались три грязные полосы, словно три неровных пореза, очень опасных – теперь придётся обрабатывать их перед выходом из Зоны, успеть бы. Я снова посмотрел на качающуюся веточку – прости меня, белая берёзка, что потревожил твой покой. На смену грусти пришло чувство искренней благодарности, ведь берёзка напомнила мне, где я и куда шёл. Кто знает, вдруг ей правда не безразлична участь приходящего сюда человека, ей – берёзке, победившей целую Зону?

Я низко поклонился белоствольной бедняжке – это было всё, что я мог для неё тогда сделать. После чего решительным шагом пошёл прочь от подстанции. Действительно, Зона отчуждения – страшное место. Это не мы, немощные, прогнали её, когда признали опасной. Нет, так её прозвали за то, что, пребывая в ней, человек становится чуждым всему и вся, ничто и никто уже не имеет для него значения. Только низкое серое небо над стылой землёй, жухлая трава да великаны-надзиратели среди мёртвых деревьев, а вдали – подстанция с замурованным третьим этажом. Вот и всё, что приходит на смену вере, надежде и любви!

Теперь я смотрел только на тропинку под ногами и лишь изредка поглядывал вперёд – далеко ли ещё. В пути, до самой границы Зоны напевал тихую, наверно, уже лишь мне одному известную песню: «Только бы скорей возвратилось ле-ето…». Это моя защита от вкрадчивых голосов Зоны.

Вот и граница. Сегодня мне повезло – успел выйти до наступления темноты. Необычно долго пробыл сегодня в Зоне отчуждения и чуть не стал её добычей. У входа на тонком грязном снежке так и остались только мои следы. Не сомневался, что так оно и будет, сюда хожу только я…

А там, где начинались мои следы, там мимо пронеслась машина, другая. Я перебежал дорогу и направился в сторону торгового центра, уже засверкавшего яркими вывесками. Я и не заметил, что уже почти три часа - надо торопиться к другу на день рождения.