• Горизонта нет
  • Николай Щербина

Иногда в жизни происходят такие события, которые остаются в памяти очень причудливым образом. Вы, вроде, уверены, что это действительно было, можете рассказать множество деталей и тонких моментов, но цельная картина упорно не желает вырисовываться. Никак не удается вспомнить, когда это произошло, как это началось или как вы оказались в каком-то определенном месте. Словно это отрывок из другой, чьей-то чужой жизни. И вот вы уже сомневаетесь, было ли все это наяву или во сне.

Такой случай произошел и со мной. Как я ни пытался, не мог вспомнить, с чего всё началось, но я совершенно уверен в истинности тех отрывочных воспоминаний, что ещё таятся в омутах сознания. Именно эта истинность и навевает странное чувство вязкой тоски с оттенком неприязни.

Я расскажу вам эту историю, а верить ей или нет – дело ваше.

Вы не найдете этот город ни на одной карте – слишком уж он несущественен. Или, скажем так, «несуществующ». Это уж кто знает. В нем не останавливаются поезда, не заезжают автобусы и даже таксисты лишь удивленно пожали бы плечами, услышь они название этого городка. Да только не услышат они его, скорей всего, никогда. Туда никто не ездит.

Тем более странным кажется мне мое собственное появление на безлюдной окраине. Не помню также, какое дело привело меня в то забытое Богом место, да и вспоминать не хочу. Что самое удивительное, не могу понять даже, когда всё это произошло. Если подумать, то прошло, скорей всего много лет, хотя образы необыкновенно четкие, как будто только вернулся оттуда.

Многое мне было непонятно в этом странном городке. Взять хотя бы полное безлюдье, встретившее меня даже на главной улице. Даже при полном отсутствии фантазии вид обшарпанных двухэтажных домов, безразлично глядящих слепыми глазницами окон, навевал мысли о городах-призраках. Только здесь было куда тоскливей, потому что в этих домах жили люди.

Кто бы мог подумать, что полная опустошенность и заброшенность, окажется более желанной и обнадеживающей, нежели осознание того, что люди обречены жить в этом вечном бреду, в забытье. Мимо проплыли ещё несколько безликих зданий, уходя назад, в мое прошлое. В прошлое…

Да, вот и ответ. Не будь жителей, город стал бы историей, где ему и место. Но нет, он силами и обманчивыми надеждами людей цепляется за настоящее. Но когда я увидел первых обитателей, то понял, как сильно ошибся в своих рассуждениях.

По единственному безразличному взгляду, лениво брошенному на меня, стало ясно, что никакой надежды у этих людей нет. Она им просто не нужна.

Под навесом в ветхом кресле-качалке неподвижно сидел человек, должно быть, представлявший местный закон и порядок. Констебль, шериф, участковый, да кем бы он ни был, но он произвел на меня ещё более сильное впечатление, чем всё увиденное ранее. Если оставить психологические тонкости неправильно пустого, бессмысленного и равнодушного взгляда и оценивать всё крайне трезво и прагматично, образ его удивлял не менее. Старомодная форма, прическа и усы под стать ей – всё говорило о нездоровой консервативности. Ладно, форму в этом захолустье могли забыть поменять. Прочий внешний вид – ну нравится так человеку. Но всё равно, при всех разумных доводах не удавалось отделаться от мысли, что время здесь остановилось много лет назад.

Было что-то ещё такое, чего, слава Богу, больше нигде не встретишь. Но в своей неуловимой тонкости это ощущение ускользало ото всех попыток осознать его. Тем временем улица вывела меня к главной площади, которую расчертила старая заржавевшая железная дорога.

В центре площади, покрытой пылью вперемешку с крошеным бетоном, возвышалась до абсурда бесполезная конструкция. Простейшая полуразвалившаяся платформа, к которой когда-то подходили поезда. Вот он – памятник надежде, до омерзения простецкий и своей приземленностью пресекавший любые мечтания.

Я перевел взгляд слезившихся от пыли глаз на море, плескавшееся за платформой. Даже могучая стихия, посещая сей город, сменяла свою гордость на уныние. Когда мы думаем о море, то видим весело бегущие барашки и слышим ласковый шепот. Где-нибудь в другом месте. Не здесь.

Не имея ни малейшего понятия, сколько мне предстоит провести в городе, а может, не памятуя об этом, скажу лишь, что решил заглянуть в размещавшуюся на дальней стороне площади гостиницу, несмотря на свою убогость и безлюдье, казавшуюся работающей.

Вы даже представить себе не можете то удивительное чувство, что испытал я, узнав, что в гостинице уже есть постоялец. Радость хоть какой-то связи с внешним миром, разумным и привычным, сменилась безотчетным беспокойством, какое испытывает человек, сталкиваясь с необъяснимым. Хотите, назовите это мистикой, хотите – как-нибудь иначе. Но волею слепого случая или всевидящей судьбы постояльцем оказался мой дядя.

Это я понял по его памятному чемодану, с какими не ездят уже лет сто. В этом был особый стиль и шарм моего любимого дяди. Посему подъем по скрипящей ветхой лестнице можно было сравнить с путем из темницы навстречу дневному свету. От гнетущей безысходности к разуму.

Но в этом городе надежда и мечты – лишь слова. С ужасом, разочарованием и обидой смотрел я на извечного весельчака, ныне дремавшего после бутылки крепкого спиртного. Так не может быть!

Может. В этом городе может.

От созерцания печального зрелища меня отвлекла гордая фигура за окном, возвышавшаяся на старой железнодорожной платформе, видимой из запыленного, чуть помутневшего окна. Ветер, подувший с моря, взметнул полы длинного плаща. А человек смотрел куда-то за горизонт моря, заведя руку за спину, как это делают бравые морские капитаны.

«Хорош, да? Местный герой. Адмирал, герой войны. После службы вернулся сюда, на малую родину. Но привычки и натуру в отставку не отправишь». Только сейчас я заметил, что дядя повернулся на бок и тоже смотрит на гордого адмирала. Смотрел. Но сон снова сморил его мне на зависть.

Да, хорош! Как наяву предстала картина окутанной дымом палубы боевого корабля, на которой столпом истины и постоянства неколебимо возвышается гордая фигура адмирала. И пусть кругом взрывы, огонь – пока стоит адмирал, жива вера в победу. Ведь адмирал – герой, ведь он и есть победа. Иначе и быть не может.

И не может такой человек, с такой гордой осанкой и в таком плаще, развевающимся на ветру, поддаться гнету тоски и стать, как весь этот город, историей, цепляющейся за настоящее. Он не может похоронить мечту и надежду. Ведь он сам - надежда.

Так думал я, спускаясь по потертым ступеням и огибая быстрым шагом обветшалое здание гостиницы. Я верил, что этот человек скажет что-то, вселит надежду, уверенность и убежденность. Я верил, что его сильный голос разорвет цепи, сковавшие крылья мечты.

Но вере нет места в этом городе.

Выбежав на площадь, я увидел пустую платформу. Памятник надежде, столь нелепый, что становилось ясно – надежды здесь никогда не было. Не было и адмирала. Не будет и его твердого голоса и мудрой воодушевляющей речи.

Я поднялся на платформу, огляделся и остановил взгляд на море, сером, как и небо. Такое вы не увидите больше нигде: горизонта не было, зато были все оттенки серого. Серое море переходило в серое небо и наоборот. Они смешались, утопив в своей серости горизонт. И тут, глядя на низкие тучи, я осознал то неуловимое, чего не видел никогда ранее и не увижу больше никогда. В этом городе существовал только один цвет – серый. Серая дорога, серые дома, окруженные серым лесом. Серое море и серое небо и ничего между ними.

Но горизонта не может не быть. Просто иногда мы его невидим. Иногда его застилают все оттенки серого. Но я его увижу.

И я стоял на платформе, смотря куда-то за горизонт моря, заведя руку за спину. И ветер трепал полы моего длинного плаща.